Спокойное, уверенное и сильное. Никакое не истеричное, не дёрганное, не психопатичное, не инфантильное и не убийственное.
Чудом было найти его здесь, а не во всех обнадеживающих, взросло-загадочных, томно глядящих.

Хотя со мной не случилось ничего особенного, хочется похвастаться кое-какими достижениями. Все значительное, что происходило со мной на этой неделе, происходило на эмоциональном уровне. Тут нелегко обойтись без исповедального тона и самолюбовательного фразерства. Если же все упростить, то получится, что я огляделся вокруг, заглянул себе внутрь поглубже и пришел к выводу, что все там неправильно, а то, что правильно - сделано халатно или не доведено до конца. Обнаружилось вдруг, что я сижу у разбитого корыта, притворяясь, что оно на самом деле не корыто, а терем расписной. Ну да, получив пару ободряющих пинков, я огреб синяки и наконец-то проснулся. Всё меняется, и всё ужасно недолговечно. И раз уж одни люди катят этот мир, а другие бегают вокруг и удивляются, куда же он катится, то довольно мне уже притворятся первым. Всё, ребята, надоело халтурить, берусь катить мир.

Каждую ночь, а ложусь я все позже и позже, мне хочется говорить несерьезные отвлеченные слова вроде "самый лучший", "единственный", "больше, чем когда-либо" и даже "навсегда" и ещё вот то, которое я уже не помню когда говорил, подразумевая всё, что оно значит. Удивительная штука, потому что за лето я совсем от них отвык. Время года, погода, люди вокруг, ты с твоим бриллиантовым сиянием: я не знаю, почему это происходит, но злоба у меня куда-то вся девается. И, с одной стороны, я рад этому, а с другой - это выводит меня из равновесия. Что-то я сильно сомневаюсь, что это оживление приведет меня к чему-то хорошему. Привязанности, привычки, даже просто режим дня, который вырабатывается осенью - всё суетливая чушь какая-то. Это же та самая жизнь, которой всегда хочется, которая течет прямо сейчас, в эту минуту, которой не надо ждать. Хорошее неспокойствие. Непонятно, почему, но в этот раз я не могу ему радоваться. Кажется, я просто от чего-то ужасно устал.

Размышляя о своем довольно тривиальном, в сущности, жизненном опыте, я прихожу к выводу, что все в моей жизни начинается с конца. Так, мне легко взяться за дело, но никогда не достает энтузиазма, чтобы привести его к удачному завершению. Я был успешен и даже превосходен в некоторых областях в ранней юности, но теперь, если опустить некоторые субъективные качества, совершенно сер и неинтересен. Изначально имея превосходные шансы многого добиться, я пришел на сегодняшний день в состояние неподвижной скуки, растлевающего безделья и бесперспективной тоски по упущенным возможностям. Здесь мне становится ясно, что никакие обстоятельства не объясняют столь плачевный итог, потому что именно здесь цепь причин и следствий замыкается в кольцо: тот самый блестящий старт, обманчиво облегчавший мне жизнь в семнадцать лет, стал причиной стремительной деградации к двадцати двум. Слишком легко продвигаясь в начале, я споткнулся о первое же препятствие, которое оказалось выше детских неприятностей. Вполне логично, что мои реакции на ситуацию выбора пути, выработанные на основе этого вывернутого опыта, не представляют собой алгоритм прогресса или эволюции. Вполне разрешимые проблемы вызывают апатию, незначительные достижения становятся предметом сомнительной гордости. Сформировавшийся характер вызывает у меня чувство брезгливости: тут вам и трусоватость, и малодушие, и высокомерие, и амбиции, не подкрепленные реальными достижениями и желанием достичь успеха.
Точно так же, в силу характера, аргументация моим недальновидным и нередко разрушительным поступкам и непоступкам придумывается после того, как под влиянием неконтролируемого страха перед завтрашним днем решение принято и шансы упущены. И я не кусаю локти, не испытываю досады, я вздыхаю с облегчением и наслаждаюсь положением, не требующим от меня особенных усилий.
Да, разумеется, как это ни отвратительно, я и свои сложности со здоровьем лелею как железный аргумент против начинаний и нововведений.
Этот изъян касается не только шагов, которые мне следовало бы предпринять, беспокоясь о своем будущем: плохое образование, низкооплачиваемая работа, узкий кругозор, немужская привычка лениво довольствоваться малым - очевидно, все это не приведет меня к процветанию. Этот изъян влияет также и на мои взаимоотношения с окружающими людьми: я слишком редко даю себе труд говорить открыто, держать за руку, показывать свои чувства. Всего-то есть два-три человека, по-настоящему важных для меня, и они непременно прочтут этот текст. Другим останется недоумевать по поводу моего молчания. И я не боюсь их потерять, вернее, мне легче их всех растерять, чем заботиться о поддержании отношений. Простите.

Необъяснимо для меня то обстоятельство, что множество моих близких и неблизких знакомых не только рады нашему знакомству, но и считают меня особенным человеком, выделяющимся на фоне окружающих какой-то исключительной индивидуальностью (впрочем, никем внятно до сих пор не описанной).
От этого я и сам порой ловлю невероятное ощущение, будто мир кружится вокруг меня. В такие минуты я чувствую, что внутри меня таится чудовищная опасность, что, раз уж я могу каким-то образом влиять на людей, я представляю для них угрозу. И в ту самую минуту, когда я выпрямляюсь и начинаю двигаться капельку медленнее, чтобы не выронить эту боеголовку, не разбить ваших сердец, вы вдруг видите в моей осанке, походке и всем моем поведении высокомерие, лицемерие и ещё бог знает что.
Вы хотите полюбить меня, тянетесь ко мне, но неожиданно видите, что мне ваша любовь ни к чему - и вы считаете меня предателем. Вы пытаетесь дружить со мной, а у меня ничего не получается, потому что моя дружба - словно роса на траве, которая мгновенно испаряется с первым лучиком солнца. И это тоже, по-вашему - малодушие, а по-моему - искренность в самом чистом виде. Я не могу ни с кем поддерживать формальных отношений: искорка либо есть, либо её нет. И если нет - значит, нет, значит, всё, и не на что здесь обижаться. Хотите доверия? Будьте рядом, когда вы нужны. Хотите помощи? Попросите о ней. Да, так и скажите: "Мне нужна твоя помощь." Но не рассчитывайте, что я сам догадаюсь, о чем вы молчите; ни я, ни кто-то другой не обязан отвечать даже на самое настойчивое молчание.
И я вхожу во вкус, чувствую себя почти проповедником, говоря о вещах, которые учился понимать всю сознательную жизнь; но вдруг оказывается, что меня уже снова никто не слушает. На самом деле, всем наплевать.

Лето с его традиционным августовским "путешествием в искренность" (sincerity trip) растеряло свою власть надо мной. Как всегда, ощущение полноты жизни довольно быстро превратилось сперва в приземленную меланхолию, а затем в банальную усталость. Я снова лежу на брюхе на самом дне, прислушиваясь к глухому и однообразному внутреннему монологу, питаясь иллюзией вовлеченности в жизнь окружающих. Пчелиная ассоциация: вы летаете вокруг, а я только жужжу, чтобы вы не заметили меня лениво лежащим без дела. Воодушевление, желание использовать время вместо того, чтобы тратить его, оказались бессильны против привычек и, самое главное, против гулкой пустоты в сердце. Никогда прежде я не испытывал такого определенного и простого безразличия ко всем без исключений. Цинизму, язвительности, равнодушию и холоду мне противопоставить нечего, потому что избавиться от них можно, лишь заставляя себя усердно работать хотя бы в каком-то направлении. То, что раньше я пытался малодушно не замечать, теперь я вижу вполне отчетливо и могу внятно артикулировать: я не хочу и не буду менять ничего. Потому что у меня нет никакого стимула. Временами я ощущаю свою жизнь, как магнитную бурю, вызывающую бешеную мигрень, бурю, которую нужно просто переждать, потому что никакие лекарства не в силах избавить меня от головной боли. Всё это было бы терпимо, если бы болело сердце, а не голова, но оно-то как раз предательски молчит. Сколько это может продлиться - я не знаю.
Если мое настроение, эмоциональный фон формируется соотношением надежд и опасений - то я должен переживать страшный шторм, потому что не бывает никаких надежд у человека, который не строит планов. Но у меня полный штиль, потому что сердце молчит, а рассудок холоден сам по себе.

Чем больше времени проходит, тем яснее я представляю себе счастье как этакое чувство наперекор, вопреки. Моё ощущение счастья зачастую иррационально и необязательно вызвано объективными причинами, но именно оно остаётся двигателем жизни, необъяснимым горячим ядром, от которого всё и работает; оно всегда со мной. И мой жизненный опыт - это нить Ариадны, помогающая мне докопаться до самого ядра, пробиться к нему сквозь тёплую и липкую повседневность.
В минуты счастья я чувствую в себе необъятный, невероятный потенциал, силы для почти титанических подвигов. Вижу в себе незаурядные способности, испытываю желание совершенствовать себя, бесконечно жажду сильных чувств. Но этот источник бьёт всегда очень недолго, и моего энтузиазма не хватает, чтобы воплотить мои смелые мечты. Вместо этого я расходую трепетное тепло на кропотливо-болезненное выращивание уродливых опухолей и гнойников в груди или голове. Я как угодно могу обходиться с собой, и только я вправе распоряжаться своими внутренними ресурсами.
Однако иногда я получаю мощнейшие толчки снаружи, мне достаются заряды других людей: от захватывающего общения, влюбленностей или сильных эстетических удовольствий, вовлеченности в культурную жизнь, созерцания творческих достижений посторонних людей. И вот с этой энергией я уже не могу поступить так, как мне хочется, потому что она не принадлежит мне. Сегодня такие толчки - единственное, что ещё может заставить меня двигаться и жить, в полной мере используя всё, что я получил до давным-давно наступившей для меня великой эры разочарований, времени испепеляющего скепсиса и бесплодного нигилизма.

Случается, я горжусь некоторыми из своих чувств и побуждений. Они неожиданно просыпаются во мне, приподнимая меня в моих собственных глазах. Иногда мне трудно не засмеяться над ними, но, когда удаётся сдержаться, я любуюсь их красотой. Я могу глубоко сочувствовать, бескорыстно помогать, искренно радоваться, нежно любить. Люди, которым удаётся вдохновить меня на нечто подобное - самые замечательные люди для меня, ведь именно их существование является единственным неопровержимым доказательством того, что я не плохой, не подлец, не негодяй. Доверие, близость и понимание со стороны этих моих благодетелей представляют для меня абсолютную ценность.
Я действительно постоянно по-новому очерчиваю круг своего общения, выбирая тех, кто мне нужен, и экономлю эмоции на других. Я пробиваюсь изо всех сил как можно ближе к вам, умеющим задевать те струны моей души, до которых самому мне не дотянуться. И я бесконечно признателен вам за то, что все вы для меня делаете. Спасибо.

Все мои теории настолько умозрительны, что я сам не в силах им следовать. Высказываемые мной мысли во много раз смелее, чем реальные поступки, на которые я способен. Полагая, что обнаруживаю свою духовную сверхсостоятельность, я только подчёркиваю глубокое противоречие между своими абстрактными измышлениями и соображениями, которыми руководствуюсь в действительности, простыми, как кирпич.
Это обидное несоответствие неожиданно выливается в необъяснимые для стороннего наблюдателя обстоятельства моей жизни, формулируемые грубой поговоркой: "Такая голова, а дураку досталась."

Я отгораживаюсь от вас. Уверен, вы это видите. Чем ближе ко мне новая линия отчуждения, чем меньше радиус круга общения, который я себе оставляю, тем выше частокол: уже сейчас я в неприступной крепости, а скоро окажусь на самом дне колодца. Я превосходно изолирован от внешнего мира, мне комфортно здесь, и я не стану жаловаться.
Я не испытываю потребности ни в чьём внимании, моя связь с людьми вокруг уже становится призрачной. Иногда мне кажется, что я не слышу слов, хотя вижу, как шевелятся ваши губы. Игнорировать ваши упрёки и похвалы для меня самое обычное дело. Необходимость делиться чем-либо сходит на нет. Приходит осознание того, что я ничего не в силах создать, не могу высказать ни одной свежей мысли, не могу передать и частицы опыта.
Я по капле выжимаю из себя слова, чтобы самому вслушиваться в их отзвуки. И задавая вопросы, я не жду ответов, а только эха.
А вы, мои милые, так внимательно ловите мои слова, что пронзительно больно понимать, как в действительности высушен и пуст я внутри, и сожалеть о том, каким важным и осязаемо-материальным я мог бы стать для вас, но не стану. Вы спасаете меня от одиночества, обратной стороны свободы, но я не ищу спасения. Каждый раз, когда вы просто звонко смеётесь, я на мгновение забываю, что мы герои разных снов, и пытаюсь взять вас за руки. Но мои прикосновения обжигают. Вы ещё на несколько минут удержите меня среди людей, проведя прохладными ладонями по моим пылающим щекам и растрескавшимся губам, дав последний глоток свежего ветра, который мне больше не нужен. И это не личная драма, а образ жизни, не трагедия, а привычка.
И тогда я хотел бы тихо придавить крышку своего колодца камнем, на котором не указано моё имя и год рождения.

Каждый из моих текстов мог бы стать романом, но каждый новый превращает предыдущие в страницы, вырванные из дневника.

Не смотрите на меня больше. Хватит со мной здороваться, не спрашивайте, как мои дела, не комментируйте мои фотографии, не хвалите меня ни за что, перестаньте вообще проявлять ко мне всякий интерес. Я больше не хочу ничего знать и, уж тем более, я ничего не хочу значить.

Я не стану ничего проповедовать, потому что я не исповедую никаких убеждений. Для меня очевидно, что окружающий мир хаотичен, нет ни стержней, ни ориентиров, ни законов мироздания. Здравому смыслу противоречит любая доктрина, за какую ни возьмись: истлевшая уравниловка гуманизма сродни самодовольной лености экзистенциализма, а медитативное безразличие буддизма не менее ущербно, чем средневековое морализаторство христианства. Невозможно прожить жизнь достойно, потому что у неё нет и не может быть достойной цели. История учит, что ничему не учит, наука открывает лишь новые глубины невежества. Нет ответов ни на один по-настоящему важный вопрос, не установлен смысл жизни. Никакая любовь, никакое самопожертвование, никакой талант не гарантируют счастья, более того, они даже не спасают от голода или туберкулёза. Тело несовершенно, но дух совершенно убог. Шкурные интересы побеждают высокие чувства, в противном случае неизбежны смерть и забвение. Жизнь - это по-прежнему способ существования белковых тел, в какую обёртку её ни заверни. И даже святость и интимность смерти, рано или поздно упаковывающей каждого из нас в чёрный целлофановый мешок, в действительности не придаёт прошедшей жизни ценности или значительности.

Я ни к чему не стремлюсь, у меня нет планов, у меня поверхностные интересы, у меня нет ни с кем близких искренних отношений. Но вы не смейте сожалеть обо мне. Вы не знаете всего, что знаю я. Ваш жизненный опыт, каким бы он ни был, не даёт вам ни права, ни знаний, достаточных, чтобы судить о том, кем я был, кем я стал, чего бы я мог добиться, что я сделал неправильно. Забудьте обо всех моих прежних заслугах, не говорите мне спасибо, что бы я для вас ни сделал: я всё и всегда делал только для себя, ради себя и исходя из своих желаний и потребностей.

Тем, кто любит меня, следует относиться ко мне, как к погоде. Только так можно меня терпеть. Когда идёт дождь, это не значит, что кто-то мстит. Если светит солнце - не делай вывода, что мир тебя любит. Туман не означает скорбь, а ветер - не повод влюбиться. Некого винить, если в тебя ударила молния, не так ли?
Те, кто ненавидит меня, глупы, те, кто говорят, что я злой, ошибаются. И пока я непоколебимо уверен в этом, моя внутренняя свобода абсолютна.

Я хотел бы снять с себя одежду прямо перед вами, открыв вашему взгляду мою убогую наготу. Так, чтобы любой видел, как я беспомощен, чтобы слабые могли показывать на меня пальцами и смеяться, а сильные могли уверенными и быстрыми ударами сбить меня с ног, сломать тонкие кости, увидеть мою липкую кровь. Чтобы девочки насмешливо улыбались, а мальчики грубо шутили. Чтобы моим приятелям стало стыдно, что они меня знают. Хотел бы неловко попятиться от ваших злых или равнодушных глаз, оступиться, упасть на холодный асфальт, в плевки, окурки, битое стекло. Поднять глаза и увидеть крупные желтые зубы того, кто нанесёт первый удар, увидеть его толстые пальцы с грязью под ногтями. Зажмуриться, чтобы вспомнить и представить себе в последнюю секунду жизни чьи-то руки, глаза, слова, что-нибудь, что означало бы любимых и родных людей - и не суметь никого вспомнить.

А вместо этого я спокоен и уравновешен, вовремя приезжаю на работу, ношу удобную обувь.
Я думаю, что в жизни нет ничего по-настоящему важного. Можно ценить время, любить себя, искать счастье, добиваться успеха, почитать старших, посвятить себя детям, боготворить искусство, стремиться к единению с природой, верить в бога на худой конец. Всё это одинаково важно и одинаково неважно. Даже быть собой - не высшая цель. Выбирай любую судьбу, если хочешь, или не выбирай никакой, если не хочешь. Это страшная мысль, я сам пока только на словах в неё поверил. Всё равно упираюсь в вековые стереотипы и живу как все.

И снова все случилось со мной не так, как я ожидал. Все в моей жизни перевернулось, но оказалось, что все встало с головы на ноги, а не наоборот, чего я больше всего опасался. Дурак, я был совершенно убежден, что пытаюсь сохранить главное, важное и правильное, совершенно не задумываясь над тем, что оно - это главное - не должно быть мучительным и изнуряющим. Прошла пара недель, пропало ощущение стремительного падения в пропасть, пропали рефлексы и привычки, которые должны были доставлять страшные неудобства по причине невозможности их реализации (например, позвонить тебе утром, строить планы на выходные и так далее). Оказалось, что не нужно "держаться", просто все хорошо.
Дорогая, ты была роскошным экзотическим цветком в самом центре моего сада. Я души в тебе не чаял, я поил тебя чистейшей водой, присыпал золой землю вокруг твоего стебля, разгоняя тучи, заботился о ярком солнце для твоих изящных полупрозрачных листочков, а ты продолжала капризно увядать у меня на глазах. И теперь - тебя нет, но вместо зияющей черноты на том месте, где ты цвела в моем саду, десятки нежнейших сочных зеленых ростков поднимаются из той самой земли, которая не была для тебя достаточно хороша. И я лежу на этой теплой молодой травке, солнечные зайчики скачут по моим щекам, я вспоминаю о тебе, как о закончившейся зиме.
Я, разумеется, очень надеюсь, что тебе так же хорошо, как мне. Всего тебе самого светлого, да.
А что до моих новых росточков... Кажется, меня ждет очаровательное лето. Бесплатные объятья.

"Ты напиши мне что-нибудь, пожалуйста...
а я тебе завтра напишу, ок?"

Это легко, знать бы только, чего стоят мои буквы, которые не складываются в слова намного чаще, чем составляют внятные строчки.

Резкие перепады настроения (всегда - в сторону худшего), случающиеся со мной с исключительной регулярностью в последние две недели, вызывают у меня недоумение и злость, ставят меня в неловкие положения, мешают мне получать удовольствие от всех открывшихся возможностей, не позволяют строить планы даже на короткий срок, спутывают мысли и усложняют эмоции. Хочется стабильности, и, что для меня ново и непонятно, крепкого здоровья.
А с любимой девушкой я спокоен только в постели, когда уверен в ней и себе до самого конца. Я мнителен и ревнив, я ужасная обуза для нее, и я пока не могу разобраться, почему она не воспользовалась возможностью от меня убежать, когда я изо всех сил прятал скрежет и рев разрывающегося сердца за прощальной улыбкой и остекленевшими глазами.

Прошли ветхозаветные три дня - и ничего не случилось. Христос не воскрес.
Возвращаясь мысленно далеко назад, к тому времени, когда мне впервые захотелось сказать "довольно" и превратить все золото в черепки, к тем минутам, когда полушага было достаточно, чтобы навсегда вырваться из твоего плена - я думаю, что все сделал правильно, что мне следовало броситься в душную гущу твоих холодных и отстраненных жестов, намеков. Я совершил ошибки - целую цепь блаженных и радостных ошибок, и ни об одной минуте не пожалею, ни об одном слове, ни одной эмоции не стану стыдиться.
Естественно, я не теряю пустой надежды, но она присутствует в такой же точно мере, как надежда избавиться от моей болезни: теоретически невероятно, практически - чем черт не шутит. Вчера и позавчера, особенно позавчера, я смотрел поминутно на телефон, я озирался на улицах, я искал тебя в толпе. Сегодня я увидел тебя и понял, что всю жизнь смогу только улыбаться тебе. При всей мучительной неполноте и бессмысленности наших взаимоотношений, они были самым большим, что когда-либо происходило в моей жизни до сегодняшнего дня. Сейчас в новом свете предстают многие твои слова и поступки, но я все-таки благодарен тебе за то, что ты рассказала мне о своих секретах, прежде чем уйти.
Я впервые воспринимаю тебя адекватно. От этого грустно.
Мне 21 год, и я с ужасом думаю, что в эту самую минуту я, почти не дрогнув, перешагиваю через барьер, с которым не справился мой старший брат. Насколько сильнее должна быть боль, чтобы умереть от нее? Чтобы исчезнуть полностью? Насколько тоньше была его душевная организация? Или дело в том, что мне досталась часть его опыта? Кажется, он умер за меня, даже ради меня, его поступок научил меня блокировать ту хаотическую область души, которая должна в эту самую минуту коллапсировать. Так что же, я, получается, и люблю не так сильно, как он любил? Или, может, то, что я испытываю сейчас, и есть то, что его убило?
Догнав своего брата в возрасте, я продолжаю считать его старшим и все жду, когда же я начну чувствовать так же сильно, как он. Но правда в том, что я совершеннее благодаря ему, и я справлюсь. Я буду жив, счастлив и в своем уме именно потому, что он был несчастен, сошел с ума и убил себя январской ночью двухтысячного.
Что ждет меня теперь? Судя по всему, время, ожидание, неизбежное одиночество затворника до поры.
И ярчайшие вспышки воспоминаний и снов о тебе, Лина. О том времени, которое ты считаешь моей фантазией: о времени, когда вместе мы были счастливы. Когда я был счастлив с тобой, пусть так. Шутки, ложь, гримасы, щеки, неловкие слова, смех, глухое непонимание, томление, родинки, длинные гудки, снова длинные гудки, секс, этот журнал. Сказано печально.
Пожалуй, на этом можно закончить.

Прекрасная погода, если забыть о том, что сегодня первый день весны. Не светит ярко солнце, но и дождя почти нет, лужи, грязь, зато довольно тепло с самого утра. Сплю в маршрутке, в то время как до последнего отзвука заученные песни в плеере, выкрученном на максимальную громкость, трамбуют мой слух привычно-приятными мягкими басами и нерезкими верхами. Сонным замыленным взглядом скольжу по лицам, стенам, дверям, тусклым окнам. Повернул ключ в замке, знакомым движением прижав дверь плечом. Болтаю по аське с виртуальной приятельницей, которая думает почему-то, что я умен. Ты сегодня держишь дистанцию, которую, кажется, любишь иногда выдерживать, как будто проверяя себя и меня. И я знаю, чего ты ждешь, и я с ленивой готовностью выдаю тебе все внимание, на которое способен. Я утомлен и почти пуст, остаются только непоколебимые основы, главные чувства, старые привычки. Ты не позволяешь себя целовать, это вызывает легкую досаду, я надеваю куртку и выхожу за дверь, и попадаю в веЩность, в невыносимо-осязаемо-реальный мир.
Это выхватывает меня из паутины очередного дня, мои легкие в одно мгновение наполняет, расправляет свежий воздух, кажется, что я чувствую, как моментально формирующиеся капельки конденсата щекочут грудь, вырываясь паром изо рта. Мои глаза широко распахиваются, и я вижу мельчайшие подробности, я вижу крошечные блики на песчинках, составляющих бетон грязных стен, меня ослепляет солнечный луч, отраженный влажными стеклами дома напротив, я начинаю слышать сотни звуков одновременно, каждый шаг становится акустическим потрясением: стук каблука, всхлип мокрого асфальта под носком ботинка, шорох джинсов, искаженный эхом гул машин с улицы, разговор незнакомцев в арке, крик ребенка на четвертом этаже, урок фортепиано прямо у меня над головой, собачий лай; десятки запахов и горечь выпитого пять минут назад кофе вламываются в мою голову, мусорные баки, горячий шоколад, смесь сладкого, горького и кислого, алкогольный перегар и резкий запах мочи из подъезда. Все вместе сливается в дикую бурю ощущений, оседающую на коже покалыванием свежего ветра.
В эту секунду и начинается весна, я стряхнул с себя иней, молодая кожа под осыпавшимися лоскутьями старой, изношенной, выжженной. Ну наконец-то.

Я чувствую себя удивительно хорошо, как если бы я был по-настоящему свободен, по-настоящему здоров, по-настоящему успешен. Ощущение моего спокойного счастья так осязаемо, что я забываю, из чего оно состоит, разбрызгиваю, распыляю его на все обстоятельства жизни, сколь бы убого ни выглядели они в другую минуту. Мое счастье состоит из молодости, из сочной сердцевины самой моей жизни, которая еще не зарыта в трагический опыт ("Жизнь - это всегда трагический опыт," - кажется, слова Вуди Аллена), но лишь припорошена пеплом прошедшего и подсушена солнцем счастливого детства и ветром романтической юности.
Сегодня ты (неловко обращаться к тебе по имени здесь, и нет в этом нужды) почти не понадобилась мне, как будто я протрезвел на минуту и вышел на балкон ради свежего воздуха и цветущего весеннего горизонта, и хоть я знаю, что ты никуда не делась, и вся твоя власть надо мной по-прежнему с тобой, и все мои мысли завтра вновь окажутся на своих орбитах, недосягаемым центром которых останешься ты, хоть сегодня я твой, как и вчера, именно сейчас я понимаю, что сохранил в себе все, что действительно ценно, остался собой, даже бросаясь к твоим ногам вновь и вновь, отстоял ясность мысли и ловкость речи, я все так же хорош и остаюсь достоин прекрасного.
Я рад.

Много кофе в очень больших чашках, очень свежие простыни; и твои волосы сегодня очень душисты; и взгляд не могу оторвать от твоей кожи-как-шелк.
Набоков в одном интервью назвал музыку более примитивным, чем литература, видом искусства.
Музыка не способна выразить мысль; ограниченная своей эмоционально-интонационной природой, музыка обречена на вечный плач и смех, тогда как текст позволяет передавать единство ощущений и помыслов в общем "словесном" формате.
Раньше меня возмущала и почти оскорбляла эта позиция, сейчас я понимаю, что это просто взгляд человека который в высшей степени виртуозно, мастерски владеет одним видом искусства, используя максимально его средства и возможности.
И, хотя музыка действительно ущербна в том смысле, что лишена вербальной нагрузки сама по себе, она значительно гармоничнее и органичнее в своей эмоциональной ёмкости.
Говоря конкретнее, сегодня я в прекрасном расположении духа, но слова, которыми я привык пользоваться, не выражают этого настроения, потому что они для подобных чувств просто не приспособлены.
Музыкально у меня сегодня сбивка и барабанное соло.

Совершенно справедливо утверждение, что рядом должен быть человек близкий, готовый отдавать в ответ. Верно также, что человек, который рядом, должен быть равноценен мне эмоционально, то есть, чувства этого человека не должны уступать моим в глубине или искренности. Не нужен исключительный опыт или высочайшая душевная организация, чтобы понимать: любящий человек доверяет, заботится, чувствует потребность в общении, хочет быть ближе, хочет быть вовлеченным в жизнь любимого, хочет быть единственным и ближайшим, хочет чувствовать тепло, хочет показывать свои чувства, хочет прикасаться, не хочет иметь секреты от любимого, испытывает дискомфорт при нарушении гармонии в отношениях, скучает и томится в долгой разлуке, тревожится в болезни, жалеет и утешает в несчастье.
Я не могу с достаточной долей уверенности сказать, что все это есть в моих отношениях с тобой. И те, кто замечает это, говорят мне: «Посмотри вокруг. Она не одна на свете».
И, разумеется, все просто для меня, все лежит на поверхности: ты одна на свете.